Я окликаю Феррари голосом, который и сам не могу узнать.

— Эй, послушай...

Он подскакивает, что-то бормочет, но в ту же секунду оказывается возле меня, и сознание его мгновенно проясняется...

— Что там такое?

— Слушай...

Я показываю пальцем на окно. Он застывает, взгляд напряжен, рот приоткрывается в беззвучном крике. Слух наш уже привык к тишине, и мы отчетливо различаем самые слабые звуки... Удары, они довольно беспорядочны, никакого отчетливого ритма... Приглушенные удары молотка там, снаружи... Феррари, наверное, все понял и становится вдруг очень бледным, взгляд его приобретает лихорадочный блеск.

— Что бы это значило, а? — спрашиваю я в смятении, глупо надеясь на то, что он сумеет придумать какое-нибудь не менее глупое объяснение происходящему. Но он не пытается играть в поддавки.

— Мамашу гильотину городят, и это меня нисколько не удивляет...

— Но это невозможно!

Он позевывает, слегка передергивая плечами, словно ему холодно.

— А что, рано или поздно это должно было произойти... Что ты хочешь, наступил день славы... Еще немного, и пойду досыпать вечным сном...

Я закричал:

— Ты пойдешь! Но ведь это, может быть, и для меня!

Мой страх придает ему мужества.

— А ты что, уже в штанишки наделал, а, паренек?

Он посматривает на меня странным взглядом и пожимает плечами.

— Не переживай!.. Говорю тебе, для меня это все равно, что на велосипед взобраться!

Он улегся на своей кровати. Сложил руки на животе. Полная неподвижность. Затем я вижу, как вздергивается его верхняя губа...

— Я сыграю в ящик, так и не увидев Неаполя, — говорит он.

В мире только это и существует теперь для него: возможность шокировать меня своими шуточками... Он знает, что пройдет некоторое время, и он перестанет быть для меня важной птицей в своем роде... И старается не упустить эти минуты...