— Что, коллега, страшновато?

Я и не пытаюсь это отрицать. Да, стоит мне подумать о том недалеком утре, когда несколько человек войдут в камеру, мне становится страшно... Они придут за одним из нас. Если судьба не на меня укажет перстом, я уверен, первым моим чувством будет дикая радость... Я знаю, что сердце мое будет прыгать в груди от облегчения и оттого, что еще какое-то время удастся полной грудью вдыхать затхлый тюремный воздух... Этот воздух продлит мне жизнь, будет питать меня в последние мгновения пребывания здесь, в этом мире... Но я также знаю, что казнь гангстера, моего соседа, очень скоро вызовет у меня смертную тоску... И боль во всем теле... Ведь его смерть станет в какой-то мере и моей смертью... Мы оба ждем одного и того же, он и я, и довольно давно! Перед глазами у нас одни и те же образы, внутри нас один и тот же страх...

А если все наоборот, если вначале придут за мной?.. Здесь воображение мое иссякает... Дальше этого ужасного мгновения я мыслить не могу...

— Эй, так скажи мне, ты боишься?

— Да, боюсь...

— Если бы ты, парень, был на моем месте, ты бы заговорил иначе! Потому что, по мне, все эти прошения о помиловании годятся только на то, чтобы в сортир сходить! А ты говоришь! За полицейское мясо приходится платить, как в самой дорогой мясной лавке!

Задумчивым жестом он поглаживает свою шею, эту тонкую шею, которую нож гильотины рассечет, словно яблоко.

Не могу себе представить Феррари (это его фамилия) без головы... Я ему об этом говорю. Но вместо того, чтобы содрогнуться, он принимается хохотать.

— Конечно, — говорит он, — голова, даже пустая, так к лицу мужчине.

Он о чем-то думает и добавляет:

— Когда меня сделают на голову ниже, я уже не буду мужиком!