Я со злостью обрываю его:

— Двадцать пять? Но ведь это четверть века!

Мой аргумент повергает его в ужас. Он закусывает нижнюю губу.

— Согласен, четверть века! А что потом? А если бы жизнь длилась сто, тысячу лет! Все равно ведь потом помирать... Разве нет?

— Да, но не так рано! В этом-то все и дело: умереть, но не так рано!

Он смотрит на меня с любопытством.

— Сроду не встречал таких слабаков. Ты, небось, и раньше добрым трусом был...

Я кричу:

— Нет! Нет! Я был храбрым...

— Ах, вот как?

Я замолкаю и начинаю размышлять... Каким я был — храбрым или нет? Был ли я вообще мужчиной, просто мужчиной? Настоящим? Вопрос этот — почему, о Боже? — кажется мне вдруг самым важным... Я не слышу больше ударов молотка по возводимому для одного из нас эшафоту, этой ужасной какофонии в предутреннем холоде! Я слышу только слабую музыку своих воспоминаний. Разумеется, вся эта история началась случайно...

В то время мы жили в роскошном доме в районе Гарш. Глория выбрала именно это предместье, поскольку наши первые любовные свидания проходили в лесу Сен-Кукуфа, у нес культ этих чудесных дней. Я прилично зарабатывал, настолько прилично, что мог позволить себе предаться любимому развлечению — охоте... Когда наступал сезон, я оставлял завод своему директору — он заслуживал полного доверия, ибо работал еще при моем отце — и уезжал в Солонь или в Арденны, в зависимости от приглашения.

В первое время Глория всегда сопровождала меня... Полагаю, ее привлекали в этом действии в основном костюмы современной Дианы, которые она заказывала по такому случаю. Да еще, пожалуй, великолепные ужины, завершавшие эти утомительные дни на свежем воздухе. Но очень скоро ей все наскучило. Запах пороха раздражал ее, а вид крови вызывал отвращение... Поэтому наступил день, когда я отправился охотиться на дичь один, оставив ее дома, где она занималась всякой ерундой, наполняющей жизнь неработающих женщин.